Дочь обмана

— Он мой и навсегда останется со мной, — сказал он.

Когда выставка закончилась, мы вернулись в Мезон Гриз. Я отправила письмо Лайзе, описав ей мою поездку в Париж. Писем от нее не было уже довольно давно, так что я решила, что она снова вернулась к работе и очень занята.

В первый момент после моего возвращения Мари-Кристин держала себя со мной немного отчужденно, но вскоре я поняла — так она показывала, что дуется на меня за мое долгое отсутствие.

Однажды, во время нашей прогулки верхом, когда лошади ехали шагом бок о бок по узкой тропинке, она сказала:

— Тебе, наверное, больше интереснее в Париже, чем здесь.

— Да, мне нравилось жить в Париже, — сказала я. — Но и здесь мне нравится тоже.

— Ты ведь все равно не останешься здесь насовсем, да? Ты уедешь?

— Я знаю, вы все очень радушно принимаете меня, но ведь я только гость. Это не мой дом.

— А у меня такое чувство, что твой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне кажется, что ты часть моего дома, член семьи, более близкий, чем кто-либо другой.

— О! Мари-Кристин!

— У меня ни с кем раньше не было таких отношений. Ты — как моя сестра. Мне всегда хотелось, чтобы у меня была сестра.

Это меня глубоко растрогало.

— Ты сказала мне такие хорошие слова.

— Это правда. Бабушка хоть и добрая, но она старая, и она никогда по-настоящему не любила мою маму… И когда она смотрит на меня, то думает о ней. Моя мама то обращала на меня внимание, а то как будто бы забывала обо мне. Папа тоже не особенно замечал меня. Маме всегда хотелось жить в Париже. И папа тоже все время был там. Дедушка Робер добрый, но он старый. Я для него просто ребенок. Им приходится заботиться обо мне, но мне не кажется, что им этого очень хочется. Для них это долг. А я хочу, чтобы была семья, чтобы было с кем посмеяться и с кем поспорить. Чтобы можно бьшо все сказать, знать, что они все равно с тобой, как бы ты им не дерзила, они не оставят тебя, потому что они — твоя семья.

— Я не знала, что ты так это воспринимаешь, Мари-Крястин.

— Вот и ты — тоже. Уедешь. Я знаю, ты уедешь. Также, как ты уехала в Париж. Нам бьшо так весело, когда мы занимались английским или французским. Ты так смешно говоришь по-французски.

— И ты по-английски — тоже.

— Нет, твой французский гораздо смешнее, чем мой английский.

— Не может быть!

Она засмеялась.

— Вот видишь? Об этом как раз я и говорила. Мы можем нагрубить друг другу, но мы все равно друг друга любим. Вот чего я хочу. А ты уезжаешь в Париж. Наверное, скоро опять туда поедешь.

— Ну, хорошо, если я поеду, то не понимаю, почему бы тебе не поехать тоже. Места там в доме предостаточно.

— А как же мадемуазель Дюпон?

— И она тоже могла бы приехать. Ты бы там готовила уроки. И изучала историю города прямо на месте.

— Папа не захочет меня видеть.

— Конечно же, захочет.

Она покачала головой.

— Я напоминаю ему о маме, а он не хочет, чтобы ему напоминали.

Несколько минут мы ехали молча. Тропинка кончилась, и Мари-Кристин пустила лошадь легким галопом. Я устремилась за ней. Меня очень взволновал этот разговор, из которого стало ясно, насколько она ко мне привязалась.

— Я хочу тебе что-то показать, — крикнула она мне через плечо и резко рванула вперед.

Мы подъехали к кладбищенским воротам. Она спрыгнула с лошади и привязала ее к столбу с одной стороны ворот. Я тоже спешилась. С другой стороны ворот был еще один такой же столб, и я привязала свою лошадь к нему Она открыла ворота, и мы прошли на территории кладбища. М�